…Наконец вошел Грачёв, в шутку по-военному доложил, что как-то успокоило и расположило меня. Сбросив шинель, освободившись затем от комбинезона, он предстал перед нами в форме гауптмана немецкой армии с железным крестом и ленточкой за участие в зимней кампании под Москвой.

Он сел для позирования. Его голова, освещенная верхним светом, хорошо лепилась по формам на темном фоне чума: крупный череп, худощавое энергичное лицо с паутинками морщин у глаз, синие глаза в глубоких сухих глазницах с белесыми ресницами и бровями. Выражение на лице неуловимо меняется, то простое с лукавинкой в глазах, то строгое и сердитое… Но когда он расчехлил офицерскую фуражку и надел ее, вдруг помрачнел — преобразился. Я не мог без страха взглянуть ему в лицо, на котором застыло выражение самодовольства, брезгливости и надменности, а выпяченная тяжелая нижняя челюсть придавала лицу твердость, даже жестокость… К тому же потемневшие глазницы под козырьком офицерской фуражки неприятно светились бликами зрачков. Матерый фашист, каких не раз довелось видеть мне в концлагере. Я невольно оробел. Володя, вероятно, тоже почувствовал себя неуютно и попросил Грачёва держать себя проще — без позерства. Николай Иванович рассмеялся, вероятно, подумал: «Ага, струхнули!» — и стал объяснять Володе, что надменность, высокомерие и чванливое превосходство — это характерные черты офицера рейха. «Вот артист, — подумал я. — Какое умение перевоплотиться», и успокоившись, принялся рисовать.

Закомпоновал рисунок с расчетом большего внимания лицу, поэтому верх фуражки с ненавистным орлом срезал.

Рисунок, кажется, удался…