Еще в период обучения Брюллова в Академии художеств, написав «Нарцисса», художник ярко продемонстрировал свою способность простой натурный этюд (лежащий обнаженный мужчина) превратить в полноценную картину. Почти такую же задачу он успешно осуществляет в Италии. 

По сути, библейский сюжет о прекрасной Вирсавии, чья безупречная нагота пленила царя Давида, стал для художника поводом для того, чтобы представить обнаженное женское тело, пластически воспеть его красоту. Как и в случае с «Нарциссом» он пишет его на открытом воздухе, в окружении парковой зелени, стремясь передать сияние и игру солнечного света и рефлексов на белой коже.

Подобная картина могла появиться только в Риме, где Брюллов занимался в натурном классе «обоего пола» (как он сообщает в письме в Общество поощрения художников в 1823 году). Там он получил возможность писать с натуры обнаженную женскую модель, которая из соображений нравственности не ставилась в Петербургской Академии (женщины позировали только в портретных и костюмных классах).

Желая добиться жизненной полнокровности образа и передать идеальную красоту, Брюллов пишет Вирсавию с необыкновенной тщательностью добиваясь прозрачности красок, с тем чтобы они просвечивали сквозь друг друга, создавая эффект внутреннего свечения. 

Жемчужно-розовое тело девушки действительно светится в окружении оливковой зелени, его оттеняет теплый шоколадный цвет кожи обнаженной служанки, винно-красная ткань одежды, брошенной на мраморный край бассейна, его прозрачная вода. 

Цветовые рефлексы от воды расцвечивают фигуру, ее изящно изогнутые руки, поднятые к волосам, проникают в разбегающиеся в разные стороны складки белой одежды. Но они не ослабляют пластики тела, а скорее усиливают его объёмность и скульптурную выразительность формы.

Русскому музею принадлежит вариант картины, написанный Брюлловым в 1832 году. Первоначальная «Вирсавия» также не окончена и хранится в Третьяковской галерее. 

К.Т.Солдатёнков, приобретший произведение, писал в 1891 году П.М.Третьякову: 

Дело в том, что Брюллов в погоне за совершенством чуть не погубил прекрасную «Вирсавию». Не ограниченный сроками художник писал картину несколько лет, то ставя её на мольберт, то отворачивая к стене. И в конце концов счел ее неудачной и в порыве отчаяния запустил в картину сапогом и никогда больше к ней не возвращался.