Вопрос создания нового искусства, отвечающего запросам пролетариата как нового правящего класса, был предметом острых споров в период революции и гражданской войны. Один возможный ответ на этот вопрос дал «Пролеткульт» и его главный теоретик Александр Богданов. Официально эта организация была основана в октябре 1917 года, за несколько дней до штурма Зимнего дворца, и просуществовала в той или иной форме до 1932 года.
Современная культура по версии «Пролеткульта» должна была переосмыслить для постреволюционной ситуации лучшие достижения дореволюционной культуры и быть прикладным инструментом в деле создания «нового советского человека».
В этих спорах Ленин и Троцкий заняли другую сторону баррикад, отрицая возможность существования «пролетарской культуры», но, несмотря на давление сверху, Пролеткульт пользовался широкой популярностью, насчитывая более ста отделений уже в 1919 году. Под эгидой Пролеткульта осуществлялись самые разные художественные практики, а также просветительские и учебные проекты. Из-за такой распространённости движения разные его отделы могли по-своему трактовать поставленные перед ними задачи и способы достижения целей организации. Московский Пролеткульт был одним из наиболее радикальных в объединении, и именно в нем в начале 1920-х годов нашел себя Сергей Эйзенштейн.
«На всякого мудреца…» — первая театральная постановка Эйзенштейна, задуманная в согласии с его теорией «монтажа аттракционов». «Монтаж аттракционов» предполагал использование приемов из полного арсенала сценических практик того времени — главной задачей спектакля было вызвать у зрителя «правильную» эмоциональную оценку происходящего не благодаря линейному сюжету произведения, а с помощью отдельных «аттракционов», «смонтированных» в общее действие.
В новой версии пьесы Островского действие из дореволюционной купеческой Москвы переносится в Париж, в белоэмигрантскую среду. В постановке использовались цирковые трюки, комедийные номера, музыкальные выступления, яркие костюмы, декорации и элементы кинематографа. Центральным трюком был проход Григория Александрова, в дальнейшем ставшего известным кинорежиссером, по канату, натянутому прямо над головами зрителей.
При работе над кинематографическими вставками Сергей Эйзенштейн впервые взял в свои руки камеру. Дневники Глумова, в которых у Островского персонаж выражал свое настоящее мнение о героях пьесы, которым он льстил в лицо, превратились в кинохронику, обыгрывая отношение к кино как к чему-то документально достоверному. В другом фрагменте исполнитель роли Глумова, спрыгивая с крыши здания, приземлялся на сиденье машины и ехал в театр, в котором проходил спектакль. По окончании киновставки настоящий актер выходил на сцену, держа в руках катушки со своими «дневниками».
Постановка произвела фурор на московской сцене, но многие критики говорили о перегруженности ее аллегориями и сложности восприятия ее идеологической составляющей неподготовленным зрителем. Поэтому в дальнейших выступлениях перед началом спектакля со сцены рассказывали сюжет и смысл последующего действия, а на оборотной стороне программы печатали либретто с объяснением происходящего.
Сформулировав свою концепцию «монтажа аттракционов» для театра, через пару лет Эйзенштейн начнет воплощать ее в кинематографе, подарив миру одну из основополагающих теорий кино и фильмографию, которую до сих пор изучают режиссеры и киноведы по всему миру.


