Николай Константинович Калмаков родился в живописном городе Нерви недалеко от Генуи. Детство будущего художника прошло на родине матери, в Италии; позже Калмаков переехал в Петербург, где закончил училище правоведения в 1895 году. Юноша не получил систематического художественного образования — он изучал живопись самостоятельно, исследуя классические итальянские картины. С середины 1900-х годов Николай Калмаков стал активно выставлять свои работы — символистские полотна с сюжетами из восточных и античных мифов.

В течение нескольких лет Николай Калмаков был членом художественного объединения «Мир искусства». Театрально-декорационные работы были одной из наиболее сильных сторон его коллег по цеху — «мирискусников» Льва Бакста, Константина Коровина, Александра Головина. Большое влияние на стиль и технику Калмакова оказали работы иллюстратора Обри Бердсли.

Начиная с 1908 года Николай Калмаков активно сотрудничал с театрами Петербурга и Москвы, создавая художественное оформление спектаклей. Так, художник создавал эскизы костюмов и декораций для «Старинного театра», Нового драматического театра Леванта и театра Веры Федоровны Комиссаржевской.

Режиссер театра Комиссаржевской Николай Евреинов пригласил Николая Калмакова к совместной работе над спектаклем «Саломея» по пьесе Оскара Уайльда. Постановка «Саломеи» была рискованным экспериментом — неслучайно произведение долгое время было под запретом как в Англии, так и в России.

Театру Комиссаржевской удалось обойти цензурные запреты — заменили имена действующих лиц, убрали прямые упоминания о религии, переименовали из «Саломеи» в «Царевну» саму пьесу. Но агрессивное визуальное оформление спектакля, необычные цветовые контрасты и новаторская режиссура света привели к запрету спектакля — до зрителя пьеса не дошла.

Сохранились отзывы журналистов, побывавших на открытой генеральной репетиции спектакля. Критик Михаил Вейконе писал об ощущении нереальности происходящего:

Визуальное решение балансировало на грани допустимого, яркие гротескные образы были призваны завораживать публику. В оформлении спектакля Николай Калмаков создал оригинальный стиль, который был созвучен духу пьесы Оскара Уайльда и соответствовал дерзкому режиссерскому замыслу Николая Евреинова.