Фёдор Иванович Шаляпин был утонченным мастером сценического перевоплощения. Созданные им образы Ивана Грозного, Бориса Годунова, Ивана Сусанина, Дон Кихота и многие другие давно причислены к величайшим шедеврам мирового искусства. В работе над образом Шаляпину нередко помогали русские живописцы.
Заметный след в его творческой биографии оставил Василий Дмитриевич Поленов. Он прекрасно понимал специфику работы театрального художника и виртуозно сочетал необходимую для этого вида искусства обобщенность с использованием приемов пленэрной живописи. Он принимал детальное участие в постановках Частной русской оперы, где и познакомился с молодым певцом. В то время Фёдор Иванович покинул сцену Мариинского театра ради театра Мамонтова и приобрел ценную возможность самостоятельной творческой работы.
Так, Шаляпин решил изменить традиционный сценический облик Мефистофеля. В книге «Страницы из моей жизни» артист подробно восстановил этот немаловажный в его биографии эпизод. «Нужно было петь Мефистофеля в „Фаусте“, — вспоминал Шаляпин, — я сказал Мамонтову, что роль Мефистофеля, как я играл ее до сей поры, не удовлетворяет меня. Я вижу этот образ иначе, в другом костюме и гриме, и я хотел бы отступить от театральной традиции». По гравюре известного немецкого живописца Вильгельма Каульбаха был сделан новый костюм, и сам Шаляпин придумал грим. Взамен примелькавшегося «кавалера» в полубалетном костюме на сцене появился Мефистофель, внешний облик которого определял сущность этого образа. Поленов одобрительно отнесся к нововведениям, но, прекрасно зная историю европейского Средневековья, отметил неточные детали в костюме Мефистофеля.
Вскоре Поленов сделал эскиз костюма Мефистофеля и подарил его артисту на следующем представлении «Фауста». На рисунке Мефистофель изображен в небогатом, характерном для немецкого Средневековья костюме, в котором историческая достоверность каждой детали сочетается с художественным обобщением. Удлиненная мужская фигура одета в темно-красный колет с прорезями, оранжевый короткий плащ и светло-красные рейтузы-чулки. На голове красный головной убор типа капюшона с узким пером, закрывающий шею.
Один из свидетелей рождения этого нового, необычного для оперной сцены образа, писатель В.С. Мамонтов вспоминал:
Заметный след в его творческой биографии оставил Василий Дмитриевич Поленов. Он прекрасно понимал специфику работы театрального художника и виртуозно сочетал необходимую для этого вида искусства обобщенность с использованием приемов пленэрной живописи. Он принимал детальное участие в постановках Частной русской оперы, где и познакомился с молодым певцом. В то время Фёдор Иванович покинул сцену Мариинского театра ради театра Мамонтова и приобрел ценную возможность самостоятельной творческой работы.
Так, Шаляпин решил изменить традиционный сценический облик Мефистофеля. В книге «Страницы из моей жизни» артист подробно восстановил этот немаловажный в его биографии эпизод. «Нужно было петь Мефистофеля в „Фаусте“, — вспоминал Шаляпин, — я сказал Мамонтову, что роль Мефистофеля, как я играл ее до сей поры, не удовлетворяет меня. Я вижу этот образ иначе, в другом костюме и гриме, и я хотел бы отступить от театральной традиции». По гравюре известного немецкого живописца Вильгельма Каульбаха был сделан новый костюм, и сам Шаляпин придумал грим. Взамен примелькавшегося «кавалера» в полубалетном костюме на сцене появился Мефистофель, внешний облик которого определял сущность этого образа. Поленов одобрительно отнесся к нововведениям, но, прекрасно зная историю европейского Средневековья, отметил неточные детали в костюме Мефистофеля.
Вскоре Поленов сделал эскиз костюма Мефистофеля и подарил его артисту на следующем представлении «Фауста». На рисунке Мефистофель изображен в небогатом, характерном для немецкого Средневековья костюме, в котором историческая достоверность каждой детали сочетается с художественным обобщением. Удлиненная мужская фигура одета в темно-красный колет с прорезями, оранжевый короткий плащ и светло-красные рейтузы-чулки. На голове красный головной убор типа капюшона с узким пером, закрывающий шею.
Один из свидетелей рождения этого нового, необычного для оперной сцены образа, писатель В.С. Мамонтов вспоминал:
