Первые стихотворения он начал писать еще в середине 1950-х, но долго не мог найти свой стиль, находясь под влиянием Бориса Пастернака и Анны Ахматовой. С годами поэт решил отойти от принятых канонов и рамок, благодаря чему его творчество стало неповторимым и узнаваемым. Свои публикации он всегда подписывал как Дмитрий Александрович Пригов, настаивая на обязательном употреблении отчества при упоминании о нем.

В пору застоя, когда публиковать стихи было невозможно, выходом для поэта были домашние выступления. Пригов часто выступал со своими стихами в мастерской художника Бориса Орлова и участвовал в еженедельных собраниях поэтов, писателей и критиков, которые проходили во второй половине 1970-х в квартире Михаила Айзенберга. В этих чтениях уже присутствовала перформативность, а его более поздние поэтические перформансы напоминали одновременно религиозные камлания, дадаистические акции и почти звериный вой.

Во время выступлений Пригов нередко выкрикивал свои стихи, возвышая голос до крайнего предела. Пригов кричал не потому, что старался привлечь внимание слушателей. Скорее, его крик служил метафорой желания быть услышанным. Не случайно и темы поэзии Пригова изменились в этот период, от власти и поэтической миссии сместившись к одиночеству и смерти.

В цикле «Дитя и смерть» (1998) преступление против детской психики совершает уже не взрослый человек, а сама природа, диктующая необратимость физического старения и умирания.