«Сейчас едем в именье — я, Аня, Беба, — будем охотиться. Но буду, конечно, и работать там. Там все есть, лошади верховые и т. д. — словом, тоже все по-барски, даже кухарку с нами шлют… пробуду там с неделю, не больше — корректура…»

«До такой степени не понимать /…/ моего состояния, и не относиться ко мне помягче, до такой степени внутренно не уважать моей натуры, не ставить меня ни в грош, как это делает Анна Николаевна, — это одно непоправимо, а ведь мне жить с ней век. Сказать, что она круглая дура, нельзя, но её натура детски-глупа и самоуверенна — это плод моих долгих и самых беспристрастных наблюдений. /…/ Она /…/ детски-эгоистична и /…/ не чувствует чужого сердца /…/. Мне самому трогательно вспомнить, сколько раз и как чертовски хорошо я раскрывал ей душу, полную самой хорошей нежности — ничего не чувствует — это осиновый кол какой-то. /…/ Ни одного моего слова, ни одного моего мнения ни о чем — она не ставит даже в трынку».

«Прочла все письма периода Цакни сразу. Расстроилась: представляла иначе — считала более виноватым Ивана Алексеевича. А, судя по письмам, не только жизнь была не для творческой работы, а у самой Анны Николаевны не было настоящего чувства, и ей хотелось разрыва… Это понятно, конечно, они были и по натуре, и по среде, и по душе очень разные люди. И как с годами Иван Алексеевич, я не скажу, простил, а просто забыл все, что она причинила ему».