Талант Владимира Фёдоровича Гришаева многогранен, больше всего он известен как монументалист: обучаясь на художественно-графическом факультете Чувашского государственного педагогического института, во время дипломной практики он получил навыки работы в технике витража у народного мастера Литвы Альгимантаса Стошкуса и впоследствии создал ряд монументальных работ, которые до сих пор украшают разные здания столицы. Однако реализовался художник и в графике, и в живописи. Его произведения одновременно и глубоко философичны, и эмоционально насыщенны.

В триптихе «Натюрморт с халатом», центральная часть которого представлена в экспозиции, художник поднимает тему служения в искусстве и существования художника в обществе, говорит о конфликте между отдельной личностью и подавляющими ее отчужденными общественными силами.

На левой и правой частях триптиха изображены «свободные» халаты, в непринужденных позах восседающие на стульях поверх красноречивых алых полотен. Тот, что справа, как будто развернул голову в сторону второго (это видно по форме воротника), а левый, кажется, наоборот, презрительно отвернулся.

Автор словно бы отсылает нас к новозаветным образам Христа и двух разбойников — безумного и благоразумного — и проводит параллели между художником и Христом. Художник не имеет выбора, он связан, ограничен собственным даром, он непременно должен творить, говорить правду, даже ценой собственной жизни. У «обычного» же человека в этом плане есть свободный выбор: он может отвернуться от художника и истины, которую тот несет, смириться, приспособиться и перестать быть человеком в подлинном смысле этого слова. А может пойти по пути истины, быть бескомпромиссным и верить в победу света.

У этой картины есть «сестра-близнец», написанная в том же году, — «Натюрморт с собакой Брейгеля». Она более напряженная по цвету, более контрастная: распятие халата происходит на фоне темного ночного неба; в нижней части полотна мы видим голодную собаку из брейгелевских «Охотников на снегу» и колеса и виселицы из «Триумфа смерти». Они воспроизводят в памяти присущую картине атмосферу тревоги и безысходности. Однако такое решение автор счел слишком однозначным и, написав триптих, оставил зрителю возможность выбирать.