Данная картина поступила в музей из Государственного литературного музея в апреле 1969 года. На портрете нечетко, но все же просматривается старый учетный номер — Х 2672. В акте он записан как «Чайковская Ал. Андреевна, мать композитора. Портрет работы неуст. художника 1840-х гг.». На тот момент в фондах музея хранилась копия этого портрета, полученная в 1939 году из клинского музея. В легенде к копии картины было указано: «Портрет был найден родственниками в семейных коллекциях и передан в Клинский Дом-музей П.И. Чайковского до 1939 года».
Некоторые исследователи предполагали, что на портрете была изображена неизвестная женщина, а не мать Чайковского Александра Ассиер. Однако музей композитора в Клину опубликовал фотографию Александры и Ильи Чайковских, сделанную в 1854 году, незадолго до смерти Александры Андреевны. Оказалось, что данный портрет повторяет многие детали снимка, поэтому исследователи музея-усадьбы предположили, что к ним попал посмертный портрет матери Чайковского, написанный по фотографии. А копии с картины, скорее всего, были созданы на память детям.
В конце 2017 года портрет отправили в реставрационные мастерские Удмуртского республиканского музея изобразительных искусств города Ижевска. С полотном работала реставратор Татьяна Николаева.
Мать Чайковского Александра Ассиер, по свидетельствам современников, была высокой статной женщиной, не особенно красивой, но привлекающей внимание. «Александра Андреевна в семейной жизни была мало изъявительна в теплых чувствах и скупа на ласки. Она была очень добра, но доброта ее, сравнительно с постоянной приветливостью мужа ко всем и всякому, была строгая, более выказывавшаяся в поступках, чем на словах», — вспоминал брат Петра Чайковского Модест.
Чайковский очень любил мать. Композитор признавался, что не может слушать без слез романс Алябьева «Соловей», так как его мелодия ассоциировалась у него с пением рано ушедшей из жизни матери. В 1878 году он писал в одном из писем: «Отрицая вечную жизнь, я вместе с тем с негодованием отвергаю чудовищную мысль, что никогда, никогда не увижу нескольких дорогих покойников. Я, несмотря на победоносную силу моих убеждений, никогда не помирюсь с мыслью, что моя мать, которую я так любил и которая была таким прекрасным человеком, исчезла навсегда и что уж никогда мне не прийдется сказать ей, что и после двадцати трех лет разлуки я все так же люблю ее…»
Некоторые исследователи предполагали, что на портрете была изображена неизвестная женщина, а не мать Чайковского Александра Ассиер. Однако музей композитора в Клину опубликовал фотографию Александры и Ильи Чайковских, сделанную в 1854 году, незадолго до смерти Александры Андреевны. Оказалось, что данный портрет повторяет многие детали снимка, поэтому исследователи музея-усадьбы предположили, что к ним попал посмертный портрет матери Чайковского, написанный по фотографии. А копии с картины, скорее всего, были созданы на память детям.
В конце 2017 года портрет отправили в реставрационные мастерские Удмуртского республиканского музея изобразительных искусств города Ижевска. С полотном работала реставратор Татьяна Николаева.
Мать Чайковского Александра Ассиер, по свидетельствам современников, была высокой статной женщиной, не особенно красивой, но привлекающей внимание. «Александра Андреевна в семейной жизни была мало изъявительна в теплых чувствах и скупа на ласки. Она была очень добра, но доброта ее, сравнительно с постоянной приветливостью мужа ко всем и всякому, была строгая, более выказывавшаяся в поступках, чем на словах», — вспоминал брат Петра Чайковского Модест.
Чайковский очень любил мать. Композитор признавался, что не может слушать без слез романс Алябьева «Соловей», так как его мелодия ассоциировалась у него с пением рано ушедшей из жизни матери. В 1878 году он писал в одном из писем: «Отрицая вечную жизнь, я вместе с тем с негодованием отвергаю чудовищную мысль, что никогда, никогда не увижу нескольких дорогих покойников. Я, несмотря на победоносную силу моих убеждений, никогда не помирюсь с мыслью, что моя мать, которую я так любил и которая была таким прекрасным человеком, исчезла навсегда и что уж никогда мне не прийдется сказать ей, что и после двадцати трех лет разлуки я все так же люблю ее…»
