Альбом «Народы России», хранящийся в собрании Всероссийского музея А.С. Пушкина, был создан русским гравером, рисовальщиком, мастером видовой графики и путешественником Емельяном Михайловичем Корнеевым (1782–1839).
Работы академика исторической живописи Корнеева о народах Российской империи, народном костюме, обрядах и промыслах, созданные им в поездках, — ценный этнографический материал, собранный в ходе секретных экспедиций. В 1802 году Корнеев отправился в трехлетнюю экспедицию, которую возглавлял генерал Георг Магнус Спренгтпортен. В её состав вошли майор Максим Фёдорович Ставицкий, флигель-адъютант Александр Христофорович Бенкендорф и художник Емельян Михайлович Корнеев. За три года Емельян Михайлович объехал европейские и азиатские окраины Российской империи — от Кяхты вплоть до Корфу. Корнеев за время путешествия выполнил большое количество рисунков, в том числе посвященных башкирцам, запоминающиеся образы которых были созданы А.С. Пушкиным в середине 1830-х годов в произведениях «История Пугачева» и «Капитанская дочка».
Их написанию предшествовала большая работа по изучению печатных и рукописных источников, официальных и архивных документов, а также поездка осенью 1833 года в Заволжье и Оренбуржье — места, связанные с пугачевщиной. Два дня пребывания поэта в Оренбурге и его окрестностях были насыщены до предела; самой интересной для него была беседа с 74-летней казачкой Ириной Афанасьевной Бунтовой в деревне Берды. Лично видевшая Пугачева, она рассказала ряд ярких эпизодов, богатых образами и бытовыми подробностями. Рассказы Бунтовой почти полностью вошли в тексты пушкинских произведений о Пугачеве. Впервые слово «башкирец» встречается у Пушкина в начале 1820-х годов в романтической поэме «Братья-разбойники», которая не была дописана.
В повести «Капитанская дочка» Пушкин несколько раз упоминает о башкирце. Первый раз в главе VI «Пугачевщина», во второй раз в главе VII «Приступ»: «Несколько казаков подхватили старого капитана и потащили к виселице. На ее перекладине очутился верхом изувеченный башкирец, которого допрашивали мы накануне. Он держал в руке веревку, и через минуту увидел я бедного Ивана Кузмича, вздернутого на воздух». Образ изувеченного безымянного «башкирца», данный через восприятие Гринева, кроме жалости и сочувствия, вызывает и справедливый гнев к угнетателям. В этом образе отразилось свободолюбие народа, лишенного прав, не имеющего даже «языка», но продолжающего борьбу за лучшую жизнь.
