Голова закинута, волосы небрежно подколоты, может быть просто распущены, губы вдохновенно полураскрыты или скорбно сжаты. Руки порывисто взлетают, охватывают пугливо плечи, тревожно прижимаются к груди. Ноги иной раз совсем нарушают канон классической школы, словно импровизируя в звуках неслышимой музыки. Даже спокойная поза лишена статики, передавая только вот этот миг нестойкого, текучего времени. Облик Кшесинской всегда неизменен, какова бы ни была роль. Голова наклонена вбок, волосы — будь то хоть египетская царевна, хоть бродячая цыганка — аккуратно завиты, уложены по моде. Шея украшена бриллиантовым ожерельем. Торс схвачен тугим корсетом. Руки фиксируют заданную позу. Ноги выворотно закрепляют четвертую или пятую позицию экзерсиса. Идеал неподвижно застывшего времени передан в устойчивой, законченной форме.

Неизменными оставались и страсти тщательно разученной роли. Павлова расточала душевные силы, перевоплощаясь в Никию или Жизель, в Лебедя или героиню «Ночи» Рубинштейна, превращая концертный номер каждый раз в новый спектакль. У Кшесинской лукавство Лизы, гордость Аспиччии, горе Эсмеральды могли быть сыграны сегодня хуже, завтра лучше, но во всех столь разных ролях она оставалась собою — прима-балериной императорской сцены. Смятенному поиску противостояла незыблемость старых норм. Великая танцовщица-актриса и блистательная премьерша-виртуозка в одной и той же роли демонстрировали не просто различие индивидуальностей и личных вкусов. Век нынешний и век минувший сталкивались в их искусстве, обнажая антагонизм творческих идей, непримиримость эстетических позиций. И обе умели одерживать победы, заставляя сторонников чужого лагеря ценить силу противника.