«Я не мог заставить себя не смотреть на „Авиньонских девиц“ — главное событие начала XX века. Картина, которую должны были бы носить, как некогда „Мадонну“ Чимабуэ несли в религиозной процессии, по улицам нашей столицы», — писал Андре Бретон в письме Жаку Дусе в декабре 1924 года. 

Хотя картине посвящено огромное количество текстов, она долгое время оставалась неизвестной широкой публике. Завершенная летом 1907 года она не была понята даже друзьями Пикассо. Анри Матисс был возмущен увиденным и счел произведение попыткой высмеять все современное искусство. Жорж Брак, совсем недавно подружившийся с художником, прокомментировал увиденное следующим образом: «Эта картина выглядит так, словно ты хочешь заставить нас есть бечевку или же пить бензин и изрыгать пламя». Московский коллекционер Сергей Иванович Щукин, согласно воспоминаниям Гертруды Стайн, воскликнул: «Какая потеря для искусства!»

Художник в один миг стал одиноким. Андре Дерен в беседе с их общим другом Канвейлером отметил: «В один прекрасный день мы найдем Пабло, повесившимся позади его огромной картины». 

Полотну суждено было лежать скатанным на полу в мастерской Пикассо. Лишь однажды, в 1916 году, оно было показано широкой публике на выставке в галерее д’Антен.

Однако среди всеобщего неодобрения нашлось исключение в лице немецкого критика и коллекционера Вильгельма Уде, посоветовавшего начинающему молодому галеристу Даниэлю-Анри Канвейлеру взглянуть на полотно «в ассирийском духе». С этого момента Канвейлер становится близким другом Пабло Пикассо, а также авторитетным историком и маршаном кубизма.

С 1921 года Андре Бретон, друг Пикассо, уговаривает модельера и коллекционера Жака Дусе приобрести «Авиньонских девиц». В 1924 году Дусе покупает картину за бесценок, о чем художник сразу пожалел.