Лев Толстой высоко ценил поэзию Тютчева и многие стихотворения знал наизусть. Тютчевское «Silentium!» было любимым его стихотворением, включенным в «Круг чтения» — собрание афоризмов и цитат из писателей разных эпох, которые были созвучны его собственным религиозно-философским исканиям. «Что за удивительная вещь! — говорил Толстой. — Я не знаю лучше стихотворения».

Толстой отзывался о Тютчеве «с изумлением и восторгом» и даже ставил его поэзию выше пушкинской. Он считал поэта особенно близким себе лириком. Познакомившись с первым изданием стихотворений Тютчева, Толстой, по его словам, «просто обмер от величия его поэтического таланта». Он не раз сетовал на то, что лирика этого поэта не получила должной оценки и что критики нередко «забывают» о нем.

Интересны также заметки, которые делал Толстой в принадлежавшем ему сборнике стихотворений поэта. Понравившиеся стихи он отмечал буквами: «Т — Тютчев, то есть мысль и форма, свойственные одному Тютчеву», «Г — глубина», «К — красота», «Ч — чувство», а также подчеркивал особо важные для него строки.

Свою первую встречу с Тютчевым Толстой вспоминал так:

Однако, не все произведения Толстого Тютчев встретил с одобрением. На повесть «Казаки» поэт отозвался острой эпиграммой:

Не вполне одобрительно отнесся Тютчев и к роману «Война и мир». Литературный критик Василий Боткин писал Афанасию Фету в марте 1868 года: «Успех романа необыкновенный. Но от литературных людей и от военных специалистов слышатся критики. Первые находят, что умозрительный элемент романа слаб, философия истории мелка и поверхностна. Вчера у меня обедали, и был также Тютчев, и я сообщаю мнение компании».

Также известен отклик Толстого на стихотворение Тютчева «Есть в осени первоначальной…»: «Слово „праздной“ <борозде> как будто бессмысленно и не в стихах так сказать нельзя, а между тем, этим словом сразу сказано, что работы кончены, всё убрали, и получается полное впечатление. В умении находить такие образы и заключается искусство писать стихи, и Тютчев на это был великий мастер».

При этом Толстой понимал, что среда к которой принадлежал Тютчев, известный дипломат, во многом была чужда ему. «Я его люблю, — писал он в 1873 году, когда узнал о болезни Тютчева, — и считаю одним из тех несчастных людей, которые неизмеримо выше толпы, среди которой живут, и потом всегда одиноки».