Нет, нет… Я из Ленинграда никуда не поеду… Ни за что! Да и потом, как же я полечу без своих книг. Нет, нет — это невозможно.

Пришел Иван Яковлевич. В руках у него был небольшой пакет. «Дорогой, мы, наверно, скоро расстанемся… совсем. Вы меня переживете. Это лейка — отличный фотоаппарат, не хуже французских, заверяю вас. Вы, как ученый секретарь, должны стать нашим летописцем. Но учтите, через сто лет человечество не будет иметь времени для чтения… А вот фотографии, уверен, будут всегда смотреть с интересом… Снимайте все, все, что можно… Все, что вокруг нас, весь этот ад… Это потрясающе интересно!.. Это нужно делать обязательно! Хотя бы для художников будущего. Чтобы не врали…

… Какие мы были глупцы, что невзирая на длиннейшие очереди, мы не делали себе запасов. Ведь продуктов было еще очень много: колбасы, сыры и разнообразные консервы, крупы, растительное масло и пр. Покупалось, но как-то на ближайшие дни. Сейчас, когда мучительно хочется есть, когда подбираешь пальцами каждую хлебную крошку, когда помимо скудной карточки, купить решительно негде и нечего, готов рвать на себе последние волосы, что не запаслись мы, в сущности, ничем. А война развивалась. А немцы шли все вперед и вперед. Мы, в сущности, ничего не знали, как и сейчас очень мало или почти ничего не знаем. Мы думали…

Придя к нему 6 февраля, увидел его лежащим на кровати. Встретил он меня приветливо, тепло. Я ему принес кое-что закусить и немного вина, хотел положить на тумбочку. Но он мне сказал, что у него все есть, есть даже бутылка портвейна, но вот отсутствует аппетит и что-то сильно сохнет во рту. Со мной был Павел Александрович Шиллинговский. Мы помогли ему подняться с постели, и он с нами поговорил, но его сильно клонило ко сну. Напрягая силы, Иван Яковлевич, старался расспросить меня о военной обстановке. Перед моим уходом он сказал, что обязательно придет ко мне, как было условлено — 9 февраля, надеясь, что его состояние улучшится. 8 февраля мне позвонили из Академии художеств: «Иван Яковлевич скончался…».